El asesinato romantizado

Es impresionante como se romantiza el asesinato desde los sectores del supuesto "progresismo". Hace muy poco escuché un reportaje radial a un autor de un libro acerca de una persona que en su momento era adolescente, la cual había cometido un acto de terrorismo, asesinando al padre de una compañera de colegio el cual era jefe de la policía federal. El título del libro del libro podía interpretarse de una manera, sin embargo el autor se encargó de desentrañar su intención: lo único que le reprochaba o se reprochaba aquella adolescente es el haber tenido que pasar tiempo junto al que sería su víctima. El periodista que lo entrevistaba (un autodenominado "progre") en ningún momento le señaló que esa interpretación era una clara apología del crimen, más precisamente el asesinato, y del terrorismo. Muchas veces lo que no se dice dice más que lo que se dice. Esta manera de romantizar el asesinato en pos de la tan mentada revolución social es una clara muestra del autoritarismo escondido en el progresismo. Es algo muy común en nuestras tierras: el fascista se disfraza de progre. Il est frappant de voir comment l'assassinat est romancé au sein des milieux se réclamant du « progressisme ». J'ai récemment entendu une émission de radio consacrée à l'auteur d'un livre sur une adolescente qui, à l'époque, avait commis un acte terroriste en assassinant le père d'une camarade de classe — un homme qui était chef de la police fédérale. Si le titre de l'ouvrage pouvait prêter à diverses interprétations, l'auteur a pris soin d'expliciter son intention : le seul reproche que cette adolescente formulait (ou s'adressait à elle-même) concernait le temps qu'elle avait dû passer aux côtés de celui qui allait devenir sa victime. Le journaliste qui l'interviewait — se revendiquant lui-même « progressiste » — n'a à aucun moment fait remarquer que cette interprétation constituait une apologie manifeste du crime (et plus précisément de l'assassinat) ainsi que du terrorisme. Bien souvent, ce qui n'est pas dit en dit plus long que ce qui est exprimé. Cette façon de romantiser l'assassinat au nom de la fameuse révolution sociale illustre parfaitement l'autoritarisme qui se dissimule derrière le progressisme. C'est un phénomène très répandu chez nous : le fasciste se déguise en progressiste. Поразительно, как в кругах так называемых «прогрессивистов» романтизируется убийство. Не так давно я слушал радиоинтервью с автором книги о девушке, которая в подростковом возрасте совершила теракт, убив отца своей одноклассницы — начальника федеральной полиции. Хотя название книги допускало различные толкования, автор ясно дал понять, в чем заключалась суть: единственное, о чем жалела героиня — или в чем она себя упрекала, — это то, что ей пришлось провести время в обществе человека, ставшего впоследствии ее жертвой. Журналист, бравший интервью (и позиционировавший себя как «прогрессивист»), ни разу не указал на то, что подобная трактовка фактически представляет собой открытую героизацию преступления — а именно убийства — и терроризма. Зачастую то, что остается невысказанным, говорит красноречивее всего. Эта склонность романтизировать убийство во имя столь восхваляемой социальной революции служит наглядным примером авторитаризма, скрывающегося за идеями прогрессивизма. В наших краях это распространенное явление: фашист, маскирующийся под прогрессивиста. Porazitel'no, kak v krugakh tak nazyvayemykh «progressivistov» romantiziruyetsya ubiystvo. Ne tak davno ya slushal radiointerv'yu s avtorom knigi o devushke, kotoraya v podrostkovom vozraste sovershila terakt, ubiv ottsa svoyey odnoklassnitsy — nachal'nika federal'noy politsii. Khotya nazvaniye knigi dopuskalo razlichnyye tolkovaniya, avtor yasno dal ponyat', v chem zaklyuchalas' sut': yedinstvennoye, o chem zhalela geroinya — ili v chem ona sebya uprekala, — eto to, chto yey prishlos' provesti vremya v obshchestve cheloveka, stavshego vposledstvii yeye zhertvoy. Zhurnalist, bravshiy interv'yu (i pozitsionirovavshiy sebya kak «progressivist»), ni razu ne ukazal na to, chto podobnaya traktovka fakticheski predstavlyayet soboy otkrytuyu geroizatsiyu prestupleniya — a imenno ubiystva — i terrorizma. Zachastuyu to, chto ostayetsya nevyskazannym, govorit krasnorechiveye vsego. Eta sklonnost' romantizirovat' ubiystvo vo imya stol' voskhvalyayemoy sotsial'noy revolyutsii sluzhit naglyadnym primerom avtoritarizma, skryvayushchegosya za ideyami progressivizma. V nashikh krayakh eto rasprostranennoye yavleniye: fashist, maskiruyushchiysya pod progressivista. It is striking how murder is romanticized within circles of so-called "progressivism." Not long ago, I heard a radio interview with the author of a book about a person who—as a teenager—had committed an act of terrorism by murdering the father of a schoolmate, a man who served as the federal police chief. While the book's title could be interpreted in various ways, the author made his intention clear: the only thing the teenager regretted—or reproached herself for—was having had to spend time in the company of the man who would become her victim. The interviewing journalist (who identified as a "progressive") never once pointed out that this interpretation amounted to a clear glorification of crime—specifically murder—and terrorism. Often, what remains unsaid speaks volumes. This tendency to romanticize murder in the name of the much-vaunted social revolution is a clear example of the authoritarianism lurking within progressivism. It is a common phenomenon in our part of the world: the fascist masquerading as a progressive. 在所谓的“进步主义”圈子里，谋杀行为竟被赋予了某种浪漫色彩，这一现象着实令人震惊。不久前，我收听了一档广播节目，采访对象是一位作家，其著作讲述了一名少女实施恐怖主义行径的故事：她杀害了一位同学的父亲——而此人当时正担任联邦警察局长。尽管该书书名含义多重，但作者的意图却十分明确：这名少女唯一感到后悔或自责的，仅仅是她不得不与那个后来成为她受害者的男人共处过一段时间。采访她的记者（自称是“进步派”）自始至终未曾指出，这种解读方式实际上是在公然美化犯罪（特别是谋杀）与恐怖主义。往往，那些未言明之处恰恰透露了深刻的内涵。这种打着备受推崇的社会革命旗号美化谋杀的倾向，正是潜藏于进步主义之中的威权主义的典型例证。在我们这一地区，这已成为一种普遍现象：法西斯分子披着进步主义者的外衣招摇过市。 Zài suǒwèi de “jìnbù zhǔyì” quānzǐ lǐ, móushā xíngwéi jìng bèi fùyǔle mǒu zhǒng làngmàn sècǎi, zhè yī xiànxiàng zhuóshí lìng rén zhènjīng. Bùjiǔ qián, wǒ shōutīngle yī dàng guǎngbò jiémù, cǎifǎng duìxiàng shì yī wèi zuòjiā, qí zhùzuò jiǎngshùle yī míng shàonǚ shíshī kǒngbù zhǔyì xíngjìng de gùshì: Tā shāhàile yī wèi tóngxué de fùqīn——ér cǐ rén dāngshí zhèng dānrèn liánbāng jǐngchá júzhǎng. Jǐnguǎn gāi shū shū míng hányì duōchóng, dàn zuòzhě de yìtú què shífēn míngquè: Zhè míng shàonǚ wéiyī gǎndào hòuhuǐ huò zì zé de, jǐnjǐn shì tā bùdé bù yǔ nàgè hòulái chéngwéi tā shòuhài zhě de nánrén gòngchǔguò yīduàn shíjiān. Cǎifǎng tā de jìzhě (zìchēng shì “jìnbù pài”) zìshǐzhìzhōng wèicéng zhǐchū, zhè zhǒng jiědú fāngshì shíjì shang shì zài gōngrán měihuà fànzuì (tèbié shì móushā) yǔ kǒngbù zhǔyì. Wǎngwǎng, nàxiē wèi yánmíng zhī chù qiàqià tòulùle shēnkè de nèihán. Zhè zhǒng dǎzhe bèi shòu tuīchóng de shèhuì gémìng qíhào měihuà móushā de qīngxiàng, zhèng shì qiáncáng yú jìnbù zhǔyì zhī zhōng de wēiquán zhǔyì de diǎnxíng lìzhèng. Zài wǒmen zhè yī dìqū, zhè yǐ chéngwéi yī zhǒng pǔbiàn xiànxiàng: Fàxīsī fēnzǐ pīzhe jìnbù zhǔyì zhě de wàiyī zhāoyáoguòshì.